ВСЕ НОВОСТИ

Новости от KINOafisha.ua
Загрузка...
Загрузка...

КАЛЕНДАРЬ НОВОСТЕЙ

«     Январь 2018    »
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
 
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
     

Виктор Ерофеев:«В России очень распространен подсознательный империализм»

  1001   0 01.08.2011, 11:55 | Новости, Политика
Виктор Ерофеев:«В России очень распространен подсознательный империализм» Виктор Ерофеев — один из самых известных писателей­-диссидентов. Сын советского дипломата, личного переводчика Сталина, посла СССР в Австрии, в 1979 году за организацию самиздатовского неподцензурного альманаха «Метрополь» был исключен из Союза писателей. После чего до 1988­го в СССР его не печатали. Самые известные произведения Ерофеева: «Ядрена Феня» (1979), «Жизнь с идиотом» (1980), «Русская красавица» (1990), «Энциклопедия русской души» (1999). За последнюю книгу писателя обвинили в экстремизме и разжигании национальной розни. В частности, следующий фрагмент произведения был признан русофобским: «Русских надо бить палкой. Русских надо расстреливать. Русских надо размазывать по стене. Иначе они перестанут быть русскими». О природе своего «экстремизма» и многом другом Виктор Ерофеев рассказал в интервью «ВВ».

— Борис Немцов как­то посетовал: «Дожили, ездим в Киев дышать воздухом Майдана, либеральными идеями». Вы тоже к нам за этим приезжаете?
— В моем случае это не так, потому что свободного воздуха мне здесь, в Киеве, не хватает. Человек обретает свободу внутри себя. За свободой я бы поехал в Амстердам. А в Украине свобода не цельная, новоиспеченная и далека от совершенства. В Киев лучше ехать за «Киевским» тортом, который мы и в Москве едим с удовольствием. Писатель никогда не осмелится назвать себя либералом или консерватором. Писатель — от Бога, а уж его консерватизм или либерализм — от лукавого. Я езжу в Украину, потому что вдруг выяснилось, что существуют общие интересы между определенной группой людей и мною. Прежде всего, у меня здесь вышло две книги на украинском языке. Я этим очень горжусь, потому что одно дело — когда переведут на тот же голландский язык или финский. А Украина сегодня независимая территория. Она печатает тех, к кому есть интерес. Первый раз напечатали моего «Хорошего Сталина» во Львове, а потом и в Киеве. На украинский переводил Вася Шкляр, сделал это просто мастерски. Возникли связи с Толей Крымовым, замечательным русскоязычным писателем, который нас с Катей (супруга Ерофеева. — Прим. ред.) очаровал своими «Рассказами о еврейском счастье». Наконец, мощный импульс моему приближению к Украине дал Андрей Жолдак, который поставил мою «Жизнь с идиотом». Моя шестилетняя дочь — наполовину русская, наполовину украинка от моей бывшей гражданской жены. Я за эти годы полюбил Украину как физическое тело за ее красоту.

— Не чувствуете ли вы привкуса политической спекуляции на вашей легендарной «Энциклопедии русской души»?
— Те, кто считает меня русофобом, — идиоты, с которыми, увы, приходится жить. Есть еще более антирусские писатели, которые уж столько всего наговорили: Горький, Щедрин, Чехов. Если собрать энциклопедию русских высказываний о России, то станет страшно. Даже Василий Розанов, который любил Россию, написал, что это «страна невыспавшихся рож». «Хороший Сталин» и «Энциклопедия русской души» — очень разные книги, но объединяет их любовь к России. В «Хорошем Сталине» я ставлю перед собой задачу хотя бы попробовать описать и проанализировать тот магический тоталитаризм, который был свойственен нашей тогда общей стране. Для того чтобы страна снова не попала в эту яму. Так что, если бы мне Россия была не дорога, я бы занимался чем­то другим.

А что до Сталина, то для меня он был хорошим, у меня было счастливое сталинское детство. В детстве у меня был Дед Мороз, а за ним уже товарищ Сталин. Кстати, Деда Мороза я больше любил, он больше подарков приносил. Хотя в нашей семье за Сталина не пили.

Что же касается «Энциклопедии…», так я собрал там все стереотипы представлений о русских, но сконцентрировал так, что даже поляки завопили, дескать, все­таки русские лучше, чем стереотипы о них. Обратный эффект, ибо тот же Жолдак звонил мне и сказал, что он Россию полюбил гораздо больше, нежели любил раньше. Просто мои книги на дураков не рассчитаны.

Когда идиоты читают мои книги, они вступают в неподготовленную для них зону и их реакция непредсказуема: то в тюрьму меня хотят потащить, то обвиняют в русофобии и т.д. Вообще, меня трудно обвинить в ней, потому что я редкий русский писатель, который стопроцентно русский. Бабушка у меня костромская крестьянка. Говорили, что она еврейка, из­за ее отчества — Никандровна, но представьте себе: в костромской деревне сидит еврей по имени Никандр и пашет землю. Смешно. Это просто недалекие люди, которые считают, что жизнь начинается и кончается с националистической идеи, с выгоды.

— Но ведь они в значительной мере определяют сегодня мейнстрим в российской жизни, политику страны. Дают некий суррогат «великой России», который должен заменить несовершенство ее жизни, нищету, духовное убожество.
— Ну это понятно, не мне вам говорить, что первым выражением политического мышления народа является национализм. Пока жили в дремучем царстве, то ничего, а потом первое, что приходит в голову, — национализм. У других вот, оказывается, по­другому устроены щеки и ноздри, уши или груди. Это первые признаки узнавания самих себя в зависимости от политических ситуаций, для вылепливания нацизма, так, как это случилось в Германии. Национализм — это очень короткая дистанция. Нацизм фашистский просуществовал
12 лет. Национализм не такой уж жизнеспособный, а что касается национально­освободительного движения — то тоже до разумного предела. Ярый патриотизм мешает писателю говорить о том, о чем он должен говорить: о человеческой природе и о смысле жизни. Поэтому, если говорить о «национал­освободительных» писателях, то все они быстро устаревают, в какой­то момент взлетают на пик популярности, а потом никому не нужны.

Что касается меня, то евреи считают меня антисемитом, а русские — русофобом. Мне на самом деле это неприятно. Я твердо скажу: нужно действительно защищать свою страну как историческое явление, как ментальную общность. Но как только кто­то говорит, что его народ лучше, чем любой другой, он дает возможность этому другому народу сказать, что я лучше.

— Поэты, писатели любят Россию странной любовью…
— Это вечный конфликт между страной и государством, т.е. странность заключается в том, что государство российское по большому счету не за что любить. И это исторически так сложилось. Были очень короткие периоды, когда к нему можно было относиться лояльно и исходить из логики здравого смысла. В основном же государство было нездоровым, несчастным и продолжает таковым быть. А если мы возьмем русскую культуру, то она находится на уровне самых интересных и результативных культур мира. И как же ее не любить, как же не любить писателей, которые действительно совершили невероятные художественные открытия? Например, Чехов и его драмы, открывшие ХХ век. Вот поэтому получается странная любовь к своей стране. С одной стороны — ты любишь, а с другой — пламенно не любишь и не переживаешь по этому поводу.

Есть люди, которые намеренно воссоединяют государство и страну. Если это писатель, то ему выгодно стать близким к императору. Есть такие, которые любят государство, потому что любят культ силы, культ насилия, получают удовольствие, считая, что государство должно быть важнее личности.

— Вы верите в то, что любовь этих людей искренняя?
— Конечно, есть же садисты, которые мучают девушку и искренне получают от этого удовольствие. Просто есть статистический склад мышления и действий. Вообще, явление насилия — свойство человеческой природы, просто в цивилизованных странах оно «закутывается» в мягкие одежды. Но оно все равно прорывается, и с большим трудом, чем в странах, которые могут свободно принять садизм. Более того, его в какой­то степени поощряют. В России до сих пор культ силы — это почти государственная философия.

— Одно дело, когда так называемые великороссы говорят о величии, о собирании земель русских. Другое дело, когда выступает, например, Герой России Рамзан Кадыров и говорит, что со всеми этими Польшами, Украинами, Грузиями нужно разобраться мгновенно: раз и навсегда. Что это — извращение, желание выслужиться или тяга к самореализации?
— Понимаете, мы не видели рентгеновского снимка Кадырова. Поэтому о состоянии его внутреннего здоровья и сознания трудно судить, но, если мы предположим и проанализируем его как человека, который в Чечне сейчас является вождем, фюрером, то такие выступления ему очень выгодны, потому что быть монархично настроенным порой очень полезно. Он выступил так, не потому что не любит украинцев или поляков, а потому что такое выступление привлекает к себе внимание и возникает резонанс. В России очень распространен неосознанный, подсознательный империализм. Кадыров в данном случае играет на этих чувствах и завоевывает популярность среди определенного круга политиков и просто народа.

— Получая при этом миллиарды дотаций из федерального бюджета...
— Он хитрый политик. Вот те люди, которые что­то умеют делать, всегда говорят противоположное тому, что происходит. Гитлер, вы знаете, всегда пекся о мире. В 1930­е годы нужно было его выдвинуть на Нобелевскую премию мира. Кадыров хороший политик, как Сталин, как Гитлер. Он умеет возбудить вокруг своего имени общественность. Вот мы же сейчас с вами говорим не о красоте русской литературы, а о нем. Почему? Потому что он нас всех зацепил этим высказыванием, прорвался в наше сознание, возмутил наш дух, и мы сидим и думаем, почему он так сказал. А он сказал противоположное тому, что он делает в Чечне… Я вообще думаю, что есть предрасположенность определенных культур, цивилизаций к деспотической форме правления. Мне кажется, что среди восточных стран, включая Кавказ, она довольно популярна. Преодолеть это можно, но непросто. Сталин — из той же оперы. Я думаю, что мы не будем делать таких комплиментов Кадырову, сказав, что он — новый Сталин, но то, что он успешный топ­менеджер — это да. Вообще, его выбор был политически разумным со стороны российской власти.

— Что толкнуло вас на создание «Метрополя»? Вы же не могли не понимать, чем это для вас обернется?
— Всегда какое­то действие, которое потом превращается в исторический факт, имеет два аспекта. Если это исторический факт, то можно подумать, что это меня кто­то надоумил. Сейчас нет ни одной истории Советского Союза без «Метрополя». Он был маячком перестройки. Он как­то вовремя всплыл в 1979 году, перед смертью Брежнева. «Метрополь» погубил советскую литературу, потому что она раскололась. Исторически все было правильно. Как это было в Германии, Венгрии, Польше. Писатели осознавали, что так жить невозможно. Потом через какое­то время это аукнулось в политике. И мы такие предвестники перемен. Но когда мы этим делом занимались, понимали, что никаких перемен не будет. Потому что была какая­то черная ночь, очень было неуютно, неприятно в литературе. Ничего нового не появлялось. У меня были рассказы, и я совершенно что­то другое делал, чем полагалось советскому писателю, коим я никогда и не был. Меня даже приняли в Союз писателей. Все­таки это были «вегетарианские времена». Я пробыл там семь месяцев и 13 дней, меня приняли в СП как критика, а выгнали как прозаика (смеется.) за «Ядрену Феню», за общественный туалет. Я это делал как абсолютный идеалист. Мне показалось, что если литература в застое, не движется, то надо просто об этом заявить. Я соблазнил Аксенова, Битова, потом Попова. Получился плюралистический альманах с самыми разными направлениями. Я не думал, что нас будут так сильно бить. Власть слова была в Советском Союзе гораздо важнее, чем многие ее себе представляли. Монополия слова, безусловно, была важнее монополии образа. Поэтому, конечно, нас били, били, били, но никто не сдался. Поэт Семен Липкин был самым старым среди нас, он сказал, что после Кронштадтского мятежа ни одно из оппозиционных движений не могло отстоять себя — все каялись. Матросы тогда не каялись, и никто из нас не покаялся, нас не разбили. Меня выгнали из Союза писателей, папу выгнали с поста. Сильно с нами разделались.

— Отец вас понял в той ситуации?
— Понял. Его вызвали и сказали, что если сын напишет покаяние, то он вернется в «систему», а не напишет — не вернется. Вот так мы попали в такой совершенно фашистский узел. Он должен был решать, что делать. Я организатор альманаха, и за мной все друзья. И если я отказываюсь, то «Метрополь» потеряет даже свою диссидентскую легитимность. А если я не отказываюсь, то папу выгоняют с работы. Сорок дней мы с отцом искали выход из этого положения. На сороковой день он позвал меня и сказал слова, которые сделали его великим человеком: «В нашей семье есть уже один труп — это я. Если напишешь покаяние — будет два».

— Буковский говорил: «Я не считаю себя диссидентом, я не люблю слово «инакомыслящий», я считаю себя правозащитником». А вы тогда кем себя ощущали?
— Я не считаю себя никем кроме как писателем. Я поневоле стал диссидентом. Это была армия, некое сопротивление. Я там получил свои погоны. В те годы меня можно было почитать в New York Times как «молодого советского писателя». (Смеется.) А сейчас меня запретили в Беларуси. Я запрещенное там лицо, я не могу даже въехать туда, хотя ничего особенного и не делал. Не понимаю эту нелюбовь вообще.

— Эдуард Лимонов. Что с ним происходит: он перестал быть писателем, но так и не стал политиком.
— Здесь ему ума не хватило пойти в эту сферу. Мы с ним как­то спорили на страницах одного оппозиционного либерального издания. Я сказал ему: знаешь, Эдик, я, пожалуй, за Путина проголосую и против тебя. Ведь если ты придешь — ты меня первого и посадишь.

— А вам не тесно на литературном поприще с другим Ерофеевым? У вас есть свое собственное место?
— Наверное есть. Если бы не было, то мы бы с вами тут не сидели. Про Веню Ерофеева… У меня есть даже книга о наших безумных взаимоотношениях. Я его любил, но безответно. Я понял, что, если не стану лучшим писателем, чем он, то что я тогда сделаю вообще? А дальше начались анекдоты, потому что если вы введете в «поисковик» «Виктор Ерофеев», то увидите: «Москва — Петушки». Сейчас у меня выходит шеститомник собраний сочинений, и один человек посоветовал в седьмом томе как приложение напечатать «Москва — Петушки». Были массы комических и трагических моментов. Когда мы с сыном (уже началась волна «Русской красавицы») ездили в Германию, моей бывшей жене кто­то позвонил и сказал, что приносит свои соболезнования: ваш муж, дескать, умер. Она потеряла сознание, упала, теперь со шрамом на лице. А умер Венечка.

— Не жалеете, что не отдали экранизацию «Русской красавицы» в Голливуд?
— Теперь жалею, я же был такой молодой и очень наглый. На фига мне этот Голливуд? У меня до сих пор валяется этот договор страниц на 50. Мне тогда казалось, что это первое предложение среди бесконечного количества других. Приехали создатели фильма «Танцы с волками» и продюсеры. Местом встречи был Лондон. Там я, взяв своего переводчика, разговаривал с продюсером. Он попросил в трех минутах рассказать, о чем книга, чтобы принять окончательное решение. Потом сказали, что покупают книгу и будут делать фильм. На этом переговоры закончились. Они предлагали снять фильм за большие деньги, но не обещали, что я буду сценаристом. Сказали, что сами выберут актеров. Какой­то тоталитаризм голливудский. Я, значит, отдаю книжку, потом хрен знает что из этого получится. Я тогда думал, что этот фильм сожрет мой роман, засомневался и отказался.

— Да, братство писателей и киношников то еще. А вы верите, что было братство между народами? Что это все вернется в какой­то новой форме?
— Наиболее разумной моделью мог бы стать Европейский союз. Я считаю, что путь Украины в Европу — это верный путь. Все остальные — тупики. Что касается России, то она никогда не станет частью Европы, как большая страна. Америка тоже не стала частью Европы. Россия, сохранив свою самобытность, тоже должна быть открытой, свободной страной.

— Или «либеральной империей», как предлагал Чубайс?
— Кстати, это мои слова. Они были сказаны на моем дне рождения, когда пришли Хакамада и Немцов. Мы поспорили, и я им выдал: «Ну что вы хотите, построить либеральную империю»? Потом эти слова подхватили. Я никогда не был за либеральную империю. Между народами абсолютно бессмысленно возводить заборы, а что касается государств, то все зависит от идиотизма их правителей.

— В России, как сейчас шутят, две беды: это премьер­министр и президент. А раньше была одна. На ваш взгляд, если Медведев останется президентом, Россия станет более либеральной? Или это миф?
— Медведев за последние два года достаточно сильно либерализовал поверхностное сознание России, довольно многое «оттаяло». Было поставлено много вопросов, какие раньше не ставились: по поводу нашей судебной системы, системы наказаний и по поводу полиции. У него совершенно самостоятельная позиция. У них с Путиным тандем, как считают многие. Безусловно, они связаны вектором мышления. Все либеральные реформы России не удавались, но вектор задавали. За счет этого страна искала путь своего развития. На встрече с Медведевым мне показалось, что он не только умный, но и разумный человек. И это обнадеживает.

Беседовал Константин НИКОЛАЕВ
Окончание в четверговом номере,
"Вечерние вести"
Погода;, Новости;, загрузка...
Погода, Новости, загрузка...
Погода, Новости, загрузка...

АРХИВ НОВОСТЕЙ

Январь 2018 (698)
Декабрь 2017 (989)
Ноябрь 2017 (908)
Октябрь 2017 (272)
Сентябрь 2017 (2872)
Август 2017 (4339)

ФОТОАРХИВ

«     Декабрь 2014    »
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
   
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
   
беспроводной интернет киев и область wimax интернет в киеве и областиРадио интернет в киеве и области заказать
preMax интернет в киеве и области заказать
Интернет на дачу#/a# в киеве и области